.RU

Нормы» — это обмен репликами о здоровье, которое «нормально». «Норма» тут, вроде бы, противостоит болезни. Между тем «все знают» на уровне


ГЛАВА 1
СОЦИАЛЬНОЕ НОРМИРОВАНИЕ И МОРАЛЬНОЕ НОРМИРОВАНИЕ В ОПТИКЕ КЛАССИЧЕСКОЙ РАЦИОНАЛЬНОСТИ
1.1. Парадигма классической рациональности

и нормативное сознание

«Норма» — это латинское слово. В античности оно имело конкретное, бытовое, поэтическое, но никогда — концептуально-философское значение. «Норма» исходно означает инструмент, то мерительный, то типа лекала или наугольника. В Средние века это слово было неупотребительно и вошло в новоевропейские языки из позднейшей ученой латыни.

Характерным образом это слово свободно проникает через границы, разделяющие классический философский лексикон, повседневную речь в европейских языках и некоторые специальные сферы, такие, как юриспруденция и медицина. Значение этого слова в разговорном языке не противоречит тому, что наблюдается в профессиолектах. В современном русском языке «норма» означает прежде всего рамки, в пределах которых нечто не требует дополнений, исправлений или комментариев. Это что-то, с одной стороны, близкое к «мере», с другой — к «правилу». В первом случае вне «нормы» находятся «отклонения», в другом — «исключения». Кроме того, «норма» — это итоговая характеристика всего того, что встречается чаще, чем отклонения и исключения, то есть характеристика «привычного» или «общепринятого». Так, «норма» предстает тут, вроде бы, характеристикой объективного мира и составляющих его вещей (людей, отношений), которые могут быть нормальными или ненормальными. Как если бы говорящие были платониками, сверяющими эмпирию с трансцендентной идеей.

Но уже на уровне языка разговоров, подлинной «болтовни»1  присутствует, во всяком случае в наше время, какая-то внутренняя противоречивость, которую ощущают сами носители языка (я говорю о русском языке). Типичный случай «болтовни на тему нормы» — это обмен репликами о здоровье, которое «нормально». «Норма» тут, вроде бы, противостоит болезни. Между тем «все знают» на уровне той же болтовни, что совершенно здоровых людей нет или почти нет: более или менее выраженное болезненное состояние, если подойти статистически, есть не исключение, а правило, и в таком случае именно его логично было бы считать нормальным.

Однако говорящие, видимо, имеют в виду не то, что они «исключительно здоровы», но и не то, что они «болеют, как и все». Скорее имеется в виду именно то, что их состояние, каково бы оно ни было, не нуждается в исправлениях, следовательно, и в комментариях, с точки зрения общества, представителем которого является собеседник. Таким образом, болтовня, в которой все заранее понятно, не так проста: ее наивная платоническая метафизика — это скорее оболочка, за которой скрыт иной, социоцентрический способ мышления. «Я в норме» означает прежде всего «Я годен к обращению в обществе». Я — не тот злосчастный, который однажды утром превратился в насекомое.

Таким образом, даже болтовне присуще некое предпонимание существа нормы как раз в духе Нового Времени: норма имеет отношение разом и к обществу, и к теории познания. Норма, даже если имеют в виду норму самочувствия или рассуждения, есть то, что определяется в своем качестве «нормы» приемлемостью для общества. Оно потому всегда есть существенным образом социальная норма. Так что же значит вообще «норма» или «социальная норма»?

В литературе чаще сталкиваешься с рассмотрением некоторых сопоставимых типов или семейств нормативных систем, нежели «нормы вообще». Например, сопоставление норм права и норм морали повторяется в начале чуть ли не всякого трактата и даже учебного пособия по философии права. Так это выглядит, например, у Ильина. Предварительная рефлексия о «норме вообще», очевидно, не так уж часто входит в задачу пишущих.

В отечественной литературе словарно-справочного характера отмечается многозначность слова «норма». В старом, еще советском «Философском энциклопедическом словаре» (1983): «Норма — 1) средняя величина, характеризующая какую-либо массовидную совокупность событий, явлений… 2) Н. социальная; общепринятое правило, образец поведения или действия. С помощью социальных Н. обеспечивается упорядочение, регулирование социальных взаимодействий индивидов и групп…». В «Новейшем философском словаре» (1998) в статье, написанной В. Л. Абушенко, есть два значения: первое — описывается практически теми же словами, второе интерпретировано более сложно и утонченно, но в той же социологической перспективе2. Это разные версии определения нормы в том смысле, который сформировался в русле социологических и этнологических методологий XX века. Речь идет именно о той традиции, методологическую базу которой составляет классическое представление о рациональности и субъекте. Представление о ней могут дать Т. Парсонс или аналоги парсонсианства на российской почве. Так, в «Энциклопедическом словаре по социологии» (1995) читаем нечто в духе функциональной социологии: «Нормы социальные — требования, предпочтения, пожелания и ожидания соответствующего поведения [в рамках социальных взаимодействий]… Н. С. включают в себя абстрактную модель указанных взаимодействий, позволяющую индивидам предвидеть действия иных участников общественных отношений и строить собственное поведение»3. 

В программно-эклектичный «Философский энциклопедический словарь» (1997) попала статья, написанная с совсем иной, но также классической точки зрения. «Норма — парадигма, образец поведения или действия, мера заключения о чем-либо и мера оценки. Н. выражает то, что существует или должно существовать во всех без исключения случаях, в противоположность закону, который говорит лишь о существующем и происходящем, и правилу, которое может быть выполнено, а может быть и не выполнено. Можно, в частности, различить правовые, этические и логические нормы…» и т. д.4 Здесь определение нормы замкнуто на феноменологическую самоочевидность должного в его отличии от сущего. Важно, что в одном перечне объединены правовые, этические и логические, познавательные нормы. Последнее — в отсутствие специальной постановки вопроса — означает, что исходным пунктом является анализ индивидуального сознания, его содержания и характерных для него форм организации.

Условно можно назвать эту традицию феноменологической или классической феноменологической — в широком смысле слова, включающем в себя и наследие Канта и после-кантовского классического идеализма, и неокантианства. Сюда же входит феноменология «морального чувства» у Юма5. Тут речь идет о прямом влиянии методологии классического рационализма вообще. Хотя статьи «Философского энциклопедического словаря» 1997 года заимствованы из западных источников, такое широко понятое классическое феноменологическое или кантианское видение никогда не уходило и из отечественной культуры, включая философскую мысль советской эпохи. Феноменологическая самоочевидность «нормативности нормы» занимает, в частности, значительное место в книге О. Г. Дробницкого «Понятие морали», где характерным образом это самое понятие оказывается производным от понятия нормы: коротко говоря, как система тех норм поведения, что поддаются рациональной универсализации6. 

Итак, у нас не один, а три актуальных способа мышления о «норме»:

А) статистический;

Б) классический этносоциологический;

В) классический феноменологический или собственно классический философский.

Для моих целей представляют непосредственный интерес последние два пункта, обозначающие два существенно разных, хотя развитых на единой классической основе подхода и два разных языка. Классический феноменологический подход характеризуется употреблением таких ключевых слов, как «должное», «природа», «свобода», «самоопределяющийся субъект», «ценность». Для классического этносоциологического подхода (который оказывается также философским — настолько, насколько проблематика соответствующих наук включается в поле интересов философии) обычный набор ключевых слов — «система», «роль», «целостность», «идентификация».

Особый вопрос — сведение воедино этих двух кругов мысли. В отечественном «Кратком словаре по этике», по ходу определения «нормы моральной», появляется уточнение: «норма моральная» может быть описана как с субъективной стороны (и это феноменология), так и с объективной стороны (и это уже социология)7. Тут есть и ссылки на заведомо социопсихологические понятия, как «интериоризация требований общества», и определение «нормы моральной» как «одного из видов нравственных требований», отсылающее к феноменологии. За этой двойственностью стоит призрак гегелевской философии морали и права. Вне круга ее классических понятий не так уж и очевиден переход от субъективной стороны к объективной, как способ приравнять друг к другу предикаты «исходящий от общества» и «нравственный»8. 

То общее, что действительно есть у двух версий концепции нормы, нуждается в прояснении. Это и парадигматические основы классической рациональности, и параллельные и однотипные последствия ее применения. Я займусь расследованием, имея также в виду скептическую альтернативу, упраздняющую и феноменологию долга и ценности, и представления об общественной солидарности, подразумеваемые этносоциологическим мышлением. Такая альтернатива напоминает о самом первом, специально меня не интересующем определении — норма как средняя величина, фиксируемая с помощью методик заведомо математического и/или естественнонаучного происхождения. Можно заподозрить, что оба сложных понятия «нормы», социальной, моральной, познавательной, редуцируются к «норме» в статистическом смысле. Конечно, это нигилизм в самом старом, тургеневско-базаровском смысле слова. Но у нас нет оснований с ходу предполагать его неправоту.

Так я надеюсь показать общее проблемное поле философско-феноменологического и этносоциологического мышления о норме. Такое поле, на мой взгляд, связано с глубинными предположениями относительно целостности субъекта — с одной стороны, субъекта-общества, с другой — субъекта сознания индивида9. Эти глубинные предположения характерны для классического склада мышления Нового Времени. Они могут быть обозначены и как теологические — имея в виду и генезис, и функции новоевропейского рационализма.

Анализ концепций нормы классического типа проводится мной главным образом на материале зарубежной философской и социологической мысли XIX-XX вв. с учетом ее исторических корней. Нуждаясь в компактном историко-генетическом анализе, я воздерживаюсь от привлечения отечественной (точнее, советской) литературы на тему о социальной и моральной норме, даже ее лучших образцов10. Их классические корни для меня ясны, но анализ и установление параллелей с западной философской и социологической мыслью заняли бы много места. Общие предположения данной главы, включая предположение о скрытом теологическом контексте, касаются всех вообще версий классических концепций, включая сформированные на советской почве.

Осмысление ситуации раскачивания между нигилизмом и теологией субъекта составит еще предмет особых размышлений. Сейчас целесообразно уточнить, как понимается здесь специфика классического субъекта и почему это столь важно для решения заявленной проблемы. Я в общем не претендую на оригинальность и принимаю способ смотреть на классический субъект «извне», который практикует, например, П. Рикер: «Знаменитое картезианское cogito, которое непосредственно схватывает себя в систематическом сомнении, является истиной столь же бесполезной, сколь и неопровержимой...надо еще прибавить, что оно — как бы пустое место, которое изначально было занято ложным cogito... Существует уверенность относительно непосредственности сознания, но эта уверенность не есть наше знание о самих себе; любая рефлексия отсылает к иррефлективному, но это иррефлективное тем более не является истинным знанием о бесспорном»11. 

Иначе говоря, классический субъект — это субъект, не имеющий «подвалов», находящихся за пределами его рефлексии («иррефлективного»), подвалов, где могли бы осуществляться принципиально не контролируемые субъектом, но конституирующие его самого синтезы. Напротив, субъект, предлагаемый (фактически со времен Маркса, Ницше, Фрейда) в качестве «неклассического» — это субъект, обладающий такими подвалами с принципиально неопределенными границами: мы знаем, где находится ведущая туда дверь, но никогда не знаем, как далеко они простираются12. 

Процитируем еще Фуко: «...В современном cogito речь идет о том, чтобы понять все значение промежутка, который одновременно и отделяет, и вновь соединяет познающую себя мысль и ту ее часть, которая укоренена в немыслимом. Современному cogito приходится (именно поэтому оно не столько отправной пункт, сколько постоянная цель) охватывать, воссоздавать, оживлять в четкой форме это сочленение мысли с тем, что в ней, под ней и внутри нее не является собственно мыслью, но и не вовсе отрешено от нее природной и неприродной внеположенностью. Cogito в этой своей новой форме будет уже не внезапным прозрением, что всякая мысль есть мысль, но постоянно возобновляемым вопрошанием о том, как же мысль обретается одновременно и внутри и близ себя, как может она быть под видом немыслимого. ...Поскольку обнаруживается погруженность “я мыслю” во всю ту толщу, в которой оно лишь “как бы” присутствует и которую оно оживляет каким-то противоречивым полусном-полубодрствованием, постольку уже невозможно вывести из него утверждение “я существую”: могу ли я сказать, что я есмь тот язык, на котором я говорю и в котором мысль моя плавно проникает в систему присущих ему возможностей, но который существует, однако, лишь в таких тяжелых напластованиях, полностью контролировать которые мысль не в состоянии?»13

На этих двух отсылках — к Фуко и Рикеру — можно было бы и закончить рефлексию о субъекте. Однако для того, чтобы лучше понимать, что именно мы делаем, когда мыслим «верхнюю границу» эпохи релевантности субъекта в классическом понимании, нужно оговорить также и вопрос о его «нижней границе», о соотношении классического и доклассического понимании субъекта. Это представляется мне важным для понимания классической парадигмы.

«Субъект» как основополагающая категория философской парадигмы Нового Времени генетически связан с «субъектом» в средневековом смысле, но предполагает радикальное переосмысление этого понятия и выдвижение его на первый план. Само слово «субъект» восходит к hypokeimenon, «подлежащее» логических работ Аристотеля, «то, о чем речь». Так понятый «субъект» точно соответствует oysia аристотелевской «Метафизики», понятию, которое принято при переводе расшифровывать как «сущее». Это сущее, будучи всякий раз чем-то конкретным и единичным, объединяет все свои «привходящие» свойства (позднейшие «акциденции»). Это даже не результат абстрагирования, но именно то, с чем мы всегда непосредственно имеем дело14. 

Терминологическое раздвоение «гипокайменон-усии» в Средневековье на «субъект» и «субстанцию» (последний термин есть калька со стоического hypostasis) не отменяет крайней степени близости этих категорий. Абеляр и Фома Аквинский фактически подтверждают для «субъекта» то, что у Аристотеля относится к «усии» (у Абеляра был даже гибридный термин «субъект-субстанция»): субъект обнаруживает себя в мире как то, что можно познавать и обсуждать, как реальный носитель свойств, которые сознание ему приписывает. При этом нет и намека на позднейшую тесную связь «субъекта» со сферами «Я», сознания и рефлексии.

Причиной тут было в конечном счете то, что рефлексия рефлексии в доклассической философии не выделялась в качестве фундаментальной проблемы: для Фомы то, что мы называем рефлексией, было не подлежащим сомнению обстоятельством, специфическим «самопрозрачным отношением к миру», характеризующим природу человека; тем, что мы назвали бы сейчас «осознаваемостью» — и только15. Здесь недостаточно оснований для того, чтобы выделять таким образом «рефлексирующего» субъекта из бесчисленного множества субъектов вообще (камней, животных, звезд, деревьев) и связывать с рефлексивностью субъектность par exellence.

Именно такая включенность античного и средневекового человека в длинный ряд равноправных вещей делает актуальными в этической рефлексии понятия имманентной цели, с одной стороны, и закона — с другой, но отнюдь не пониятие нормы. Очевидно, норма как проблема возникает исключительно в контексте целого клубка проблем, связанных с самообоснованием субъекта, в котором до какого-то момента просто не было нужды.

И это «беззаботное» отношение к рефлексии обусловлено в свою очередь, очевидно, тем, что в Средневековье, как и в Античности, не играла структурообразующей роли в философском мышлении та «метафизика присутствия», что обусловливает настоящий культ рефлексирующего субъекта в нововременной мысли. «Метафизика присутствия» как стратегия спрашивания нацелена на выявление того, что есть «на самом деле» предстоящий сознанию объект, и потому также — на обоснование той позиции субъекта, с которой субъект может различить это «на самом деле», таким образом — на рефлексию рефлексии.

Итак, субъект в классическом смысле есть прежде всего успешно самоопределяющийся субъект, субъект, который должен и может стать прозрачным для самого себя в процессе конститутивной рефлексии. На эту возможность подвешен весь характерный для Нового Времени замысел методического познания, то есть, попросту говоря, познания согласно правилам. Но не в меньшей мере на нее подвешен и замысел морали в таком же характерно нововременном смысле — то, что Макинтайр называет «просвещенческим проектом обоснования морали», — и, шире, замысел самообосновывающего нормирования вообще, установления меры для самого себя и собственной деятельности. «Благодаря Декарту произошло то, что человек превратился в первичного и реального subjectum, в первичное и реальное основание»16.

Самообосновывающее, опирающееся на адекватное знание субъектом самого себя и своих границ нормирование захватывает моральную область, как и правовую, правовую, как и эпистемологическую или эстетическую17. Заметим, что с этим принципом непротиворечивого самообоснования субъекта соотносится сама возможность «классического» в том смысле, о котором говорит современный исследователь: «Содержательно, вне всякой оценочной характеристики и исторической судьбы, классической может быть названа наука, конституирующая через обоснование своей суверенности, независимости установляемых в ней положений от положений других наук или иных областей знания, в каком бы виде они ни выступали... точное естествознание Ньютона и неовиталистическая биология Х. Дриша, классическая английская политэкономия, социология Э. Дюркгейма и М. Вебера, чистое учение о праве
Х. Кельзена, психология З. Фрейда и т. д.»18. 

Здесь, на мой взгляд, дана чрезвычайно удачная расшифровка термина «классика», избавленная от всяких оценочных включений. Философская и научная, в широком смысле слова «методологическая» классика есть совокупность всех проектов, всерьез принимающих девиз «на своей собственной основе». Доклассическая мысль, в отличие от нее, легко принимала то, что с классической точки зрения следовало бы назвать «допущениями здравого смысла» (не говоря уж о символах веры), а после-классическая озабочена возможностью деконструкции как этих дофилософских, так и собственно философских, то есть классических «собственных основ».

Классическое методологическое требование — это прежде всего требование монизма. Классический субъект рано или поздно сталкивается с осознанием того факта, что все формы мышления, поскольку они могут считаться «правильными», он вправе добывать лишь из себя самого (то есть из чистой самотождественности математической точки) или из первичного и не предполагающего сомнений различения вроде «Я и не-Я» (что почти то же самое). В связи с этим привлекает внимание любопытный параллелизм мотивов методологической рефлексии о. П. Флоренского (в первых главах «Столпа и утверждения истины») и Н. Лумана19. И вновь повторю, что все это проблемы такого мышления — и Флоренский, и Луман описывают его уже извне, как наблюдатели, — которое всерьез задалось задачей добыть нормативность как таковую из собственных глубин.

Я не считаю, правда, что эта задача, поставленная Новым Временем, может быть просто снята с повестки дня. Я не считаю даже, что Новое Время ее в полном смысле слова «изобрело». На мой взгляд, точнее было бы сказать, что в мышлении имеет и, очевидно, всегда имела место та стратегия самообоснования, которую Новое Время с неизбежностью побуждает рассматривать в качестве базовой (и в конце концов опознавать неразрешимые парадоксы). Ниже я постараюсь показать, что универсальное распространение этой стратегии связано с вербальностью как таковой и поэтому имеет трансисторическое или антропологически-конститутивное значение. Другое дело, что вербальность сама по себе не исчерпывает сферы сознания, социальности и культуры и что эту сферу вообще невозможно охватить, исходя из монистических требований.

Таким образом, задача не в том, чтобы игнорировать тему рефлексивного самообоснования, как имеющую чисто историческое значение, и переадресоваться к теме традиции, например. Задача в том, чтобы указать принципу рефлексивного самообоснования его место соотносительно с другим принципом или принципами, которые также принимают участие в организации названной сферы — сознание, социум, культура, традиция. Это относится и к теме нормы и нормирования, которая меня непосредственно интересует. Нормирование-как-самонормирование есть весьма специфическая идея, симптоматичная для классического способа мышления: речь, однако, идет не о том, чтобы от нее просто отказаться, а о том, чтобы увидеть ее продолжение в ином контексте.

Укажу сразу, что самонормирующий субъект может быть понят двояко, и в значительной мере на эту двусмысленность опирается и двойственность рефлексии о норме классического типа, и попытки снять эту двойственность (гегелевские и гегельянские). А именно, «субъектность субъекта» может быть привязана не только к человеку, но и к обществу или культуре (различение социума и культуры — совершенно особый вопрос). Уже Гоббс и Гегель были готовы рассматривать общество в качестве «самонормирующего» субъекта в метафизическом смысле, и совершенно явно эта же готовность просматривается, например, в социологическом функционализме со всеми его кантовскими и дюркгеймовскими корнями. Как на оборотную сторону теории, следует указать на реальное функционирование в политико-правовом дискурсе последних веков таких выражений, как «воля народа», «самоопределение» и так далее20. 

Этот концептуальный комплекс нельзя путать с доклассическим представлением об «общих целях» или «общем благе» в контексте полисного или коммуналистского уклада жизни. Луман указывает, как на весьма специфичное для Нового Времени, на различение «индивид/коллектив», и его соображения тут весьма уместно привести. По выражению Лумана, это различение выполняет функцию сокрытия проблемы тавтологии-и-парадокса, то есть, иначе говоря, сокрытия слабой обоснованности всего «монизирующего» строя систематического мышления Нового Времени21. Именно оно позволяет теоретику избегать столкновения с парадоксом, перебегая от индивида к коллективу и обратно; притом возможны манипуляции с проведением границ коллектива, вплоть до «человечества в целом». Я пока ограничусь общим положением: все это часть той стратегии, с помощью которой можно продемонстрировать обоснование в духе «самонормирования» практически чего угодно22. 

Оговорив особенности классического по самой своей сути замысла обоснования нормы как самообоснования субъекта, познающего и практического, перехожу теперь к некоторым обстоятельствам, в которых обозначается верхняя граница господства такого субъекта. Это тема практически необъятная, и я ограничусь таким примером, который пригодится мне в дальнейшем. В сущности, я дал предварительный набросок представления, неизбежным образом внутренне противоречивого, о субъекте с иррефлективными «подвалами», которые простираются непонятно сколь далеко и которые невозможно отграничить от того, что явно уже не есть субъект.

Проблема, на мой взгляд, не в «неклассическом субъекте», а в том, как индивид может продолжать мыслить и обосновывать хоть что-нибудь, не растворяясь полностью в релятивизме. Если субъект сперва, как это исторически и происходило, побывал в классическом амплуа (то есть осознал себя в качестве «меры всех вещей»), а потом до конца был релятивизирован и деконструирован — такой субъект, может быть, можно назвать «неклассическим», но слово «субъект» тут теряет смысл, став синонимом слова «человек» (эмпирически данный).

Собственно философское измерение можно восстановить, только найдя какой-то способ вновь установить контакт с классической или доклассической рациональностью. Именно в связи с этим я обращаюсь здесь к наследию Гуссерля, находившегося в весьма сложных отношениях как с классической нормой, так и со своей неклассической современностью.

Сам по себе гуссерлевский замысел создания феноменологии, на мой взгляд, весьма показателен для начала XX века и стоит в том же ряду, что попытки неопозитивистов «очистить язык». Я рискнул бы говорить в данном случае о едином типе реакции академического сознания на опыты деконструкции традиционных философских тем, осуществленные в XIX веке такими разными мыслителями, как Маркс, Кьеркегор и Ницше, вне академического поля вообще.

Деконструировался при этом, между прочим, рациональный субъект немецкого идеализма. И Гуссерль, и неопозитивисты в этом контексте демонстрируют, на мой взгляд, одну и ту же стратегию: обобщают специфически классический концепт (субъекта) до такой степени, что он уже утрачивает свою специфику как классический. Техника феноменологического описания предположительно должна работать одинаково как для субъекта в классическом смысле, так и для тех его «руин», что остались после Маркса или Ницше. В конце концов, для субъекта в смысле раннего Гуссерля не требуется ничего, кроме коррелирования с неопределенным множеством нейтрально описанных видимостей.

Значение перехода Гуссерля от раннего проекта феноменологии как нового базиса науки к поздней рефлексии о «жизненном мире» хорошо описано. Заметим, что немалую роль в этом переходе сыграла тема интерсубъективизации субъективного мира видимостей. Даже если «интерсубъективность» у Гуссерля есть на самом деле определенный модус субъективности («одинокого сознания»)23,  то сознание невозможно представить без этого модуса, со всеми вытекающими отсюда проблемами.

Крупнейшая из проблем состоит в том, что мир феноменологической видимости никак не может быть приведен к абсолютно «наивному» состоянию. В конечном счете это значит, что мир либо остается исторически определенным, уже интерпретированным (ибо он всегда уже упорядочен повседневной языковой практикой), либо вовсе исчезает из сознания, пропадает со всеми своими значениями сразу. «Исторический окружающий мир греков — это не объективный мир в нашем смысле, но их картина мира, то есть их собственное субъективное представление со всеми входящими сюда значимыми для них реальностями, среди которых, например, боги, демоны и т. д.», «мир мифической апперцепции» с «запечатленным в языке знанием о мифических силах»24. 

Но это значит, что и субъект, доступный ведению философии, — это либо исторический субъект в единении с языком (кто тогда «субъектен» — индивид или язык?), либо его нет вовсе. Сам Гуссерль знает, что «естественная установка», предшествующая философской, — установка «вжитости в мир в общностях и сообществах», в существенно социально-историческом контексте. Естественно предположить, что субъект, имеющий в своей подпочве такую «вжитость в мир», не может контролировать собственные основания и в этом смысле уже является «неклассическим», при всей сомнительности самого этого понятия.

Считается, что Гуссерль не промоделировал описанным или близким образом все значимые выводы из обдумывания проблемы «жизненного мира». Последней темой Гуссерля была тема самопревосхождения (если угодно, самоочищения) мыслящего эллина — заурядного «исторического субъекта», — переходящего от «непосредственной» к «теоретической» установке сознания и тем самым универсализующегося. Определение «духовной Европы» как существующей в свете нормативной идеи, которое сейчас будет приведено, звучит как апофеоз классической концепции. И в то же время Гуссерль подчеркивал, что эта Европа имеет конкретное и даже случайное место и время рождения.

Я не анализирую проблему исхода гуссерлевской о философии. Укажу лишь на то, что по крайнем мере возможно, что Гуссерль стремился сконструировать представление о каком-то «постнеклассическом» субъекте, который, кроме прочего, является одновременно историческим и внеисторическим, контролирующим и не контролирующим свои собственные предпосылки и условия. Ведь дело-то в том, что оборотная сторона проблемы релятивизма субъекта — это проблема понимания людьми XIX, или XX, или XXI века дошедших до них текстов или, точнее, предназначенности этих текстов к пониманию вне заранее определенных границ. И Гуссерль, действительно, настойчиво подчеркивает (и аргументирует — хорошо или плохо) относительно первых греческих любомудров: «Теоретическая установка философа предполагает... что он с самого начала твердо решил сделать свою будущую жизнь универсальной жизнью»25. 

Даже если речь идет о сознательном самодистанцировании философа от очень ограниченного круга общинных практик, притом, что тот же философ, естественно, продолжает жить внутри этих практик, это значит, что идея чего-то вроде «постнеклассического субъекта» в этом смысле витает в воздухе с самого начала философствования, и именно благодаря этому возможно нахождение Гуссерля с греками в одном пространстве мысли. Универсализующийся субъект имеет своей иной стороной новую, нелокальную форму общности философов и ученых с целью в theoreia26 — и пределы этой нелокальности, поскольку он является философом, не задаются27.  «Духовный telos европейского человечества... лежит в бесконечности, это бесконечная идея... Поскольку в ходе развития он был осознан как telos, он становится необходимым и практическим, как желаемая цель, в результате чего вводится новая, высшая ступень развития, состоящая под водительством нормы, нормативной идеи. Все это мыслится не как спекулятивная интерпретация нашей истории, но как выражение поднимающегося в беспредпосылочной рефлексии живого предчувствия»28.

Гуссерль (если трактовка «Кризиса европейского человечества» верна) подходит довольно близко к концепции «коммуникативной рациональности» Хабермаса, которая играет для меня роль одного из методологических ориентиров. Это и естественно, учитывая линию преемственности «Гуссерль-Шютц-Хабермас» (хотя у хабермасовской мысли есть и другие истоки). Я обращаю внимание на эту близость в связи с тем, что такое прочтение «Кризиса», кажется, позволяет выбраться из классической двусмысленности «индивид-субъекта» и «коллектив-субъекта». Последняя приобретает у позднего Гуссерля, заглядывающего в поле интересов социологии знания, такую остроту, что ее уже и невозможно использовать для сокрытия проблемы тавтологии-и-парадокса.

Когда индивид выступает в качестве подлинного субъекта мышления, он делает это за счет самоустранения из наличной формы общественной жизни, то есть из причастности к ближайшему коллективу. Гуссерль подчеркивает, как вслед за ним Делез и Гваттари, что здесь конституируется некая альтернативная социальность — назовем ее, скажем, «духовным сообществом». Но это духовное сообщество, очевидно, не есть исторический коллектив наряду с другими коллективами, ибо не трансцендируется так, как трансцендируются они: он, действительно, сам имеет характер «транс-исторического», как уже отмечалось выше. Однако в качестве такового он не имеет определенных границ и вообще, стало быть, не является коллективом, «собранием», не есть никакое «социальное тело» и не может быть представлен в натуралистических аналогиях.

Вот здесь напрашивается аналогия с «идеальным сообществом говорящих» Хабермаса или «трансцендентально-языковой игрой» Апеля, со всеми выводами. «Методический солипсизм» Нового Времени... оказывается в кризисе: «только один» не может следовать правилу... и ему, чтобы «мыслить», тут следует молчаливо предположить либо Бога, либо трансцендентальную языковую игру»29. А это — уже не «коллектив», точно так же, как не «индивид», и, стало быть, уже не «субъект», представляемый по образцу этих двух30. 

Между тем, не будучи вроде бы ничем определенным, «духовное сообщество» (то, что сам Гуссерль называет «европейское человечество») выступает в качестве инстанции, определяющей правила познания и практической жизни, то есть функционально соответствует «нормотворящему» субъекту: в этом смысле налицо альтернатива, так сказать, «провинциальным псевдосубъектам» индивидного и коллективного типа. Тем не менее своеобразие данного «субъекта» следовало бы определить в более нейтральном роде — «нечто, чему присуща субъектность». А где истоки этой «субъектности», это еще надо исследовать.

Однако такое исследование возможно лишь после того, как станет ясно в подробностях, какие именно функции перенимаются у субъекта в нововременном смысле, субъекта par excellence, иными «держателями субъектности» и что, стало быть, надо учесть при разработке обобщенного представления как о норме в классическом смысле, так и об альтернативе. Я продемонстрировал в общем виде сущностную связь субъекта в нововременном смысле, субъекта par excellence, и социальной/моральной нормы, как способа его самоконституирования. Ниже надо рассмотреть два равноправных способа рассмотрения нормы как таковой, возможные в рамках классической мыслительной парадигмы.


obespechenie-kabinetov-fizkulturnogo-zala-sportploshadok-neobhodimim-igrovim-i-sportivnim-inventarem-i-oborudovaniem.html
obespechenie-kachestva-vozdushnoj-sredi.html
obespechenie-konfidencialnosti-hranimoj-obrabativaemoj-i-peredavaemoj-po-kanalam-svyazi-informacii.html
obespechenie-lichnoj-bezopasnosti-i-sohranenie-zdorovya-4-chasa-primernaya-programma-osnovnogo-obshego-obrazovaniya.html
obespechenie-nacionalnoj-bezopasnosti-rk-v-kontekste-integracionnih-svyazej-stran-sng-s-1991-2001gg.html
obespechenie-obespechenie-obrazovatelnogo-processa-uchebnoj-i-uchebno-metodicheskoj-literaturoj-po-napravleniyu-080100-ekonomika-profilyu-ekonomika-predpriyatij-i-organizacij-pp-stranica-2.html
  • holiday.bystrickaya.ru/muzikovedenie.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/induktivnoe-umozaklyuchenie-entitema-sillogizmi-pravila-postroeniya.html
  • literature.bystrickaya.ru/cel-1povishenie-effektivnosti-ispolzovaniya-toplivno-energeticheskih-resursov-i-funkcionirovaniya-toplivno-energeticheskogo-kompleksa-rossii.html
  • student.bystrickaya.ru/15-00-15-40-otkritie-meropriyatiya-dlya-abiturientov-vistuplenie-dekana-psihologo-pedagogicheskogo-fakulteta-doktora-psihol-nauk-professora-v-v-semikina-vistuplenie-studentov-i-vipusknikov-fakulteta.html
  • predmet.bystrickaya.ru/solonin-yug-bojko-er-varlamova-ng-eseva-tv-ketkina-oa-loginova-tp-parshukova-oi-potolicina-nn.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/osnovnie-grammaticheskie-vremena-nastoyashee-prostoe-nastoyashee-prodolzhennoe-proshedshee-prostoe-budushee-prostoe.html
  • urok.bystrickaya.ru/prikaz-51-ot-26-dekabrya-2011-g.html
  • knigi.bystrickaya.ru/shzh-3-alali-emhana-mkk-almati-rozibakiev.html
  • crib.bystrickaya.ru/k-popper-o-principah-razvitiya-nauki-v-rabote-logika-i-rost-nauchnogo-znaniya-gl-3-tri-tochki-zreniya-na-chelovecheskoe-poznanie.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/marketing-shpargalka-chast-19.html
  • education.bystrickaya.ru/23-upravlenie-decentralizaciej-metodika-organizacii-upravleniya-na-predpriyatii-14-2-diagnostika-upravlencheskoj-strukturi-14.html
  • occupation.bystrickaya.ru/obshestvennoe-mnenie-om-saratovru-saratov-29112010-molchanie-ne-zoloto-monitoring-smi-rf-po-pensionnoj-tematike-30-noyabrya-2010-goda.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-k-kontrolnoj-rabote-po-kursu-statistika-dlya-studentov-ochno-zaochnogo-otdeleniya-po-specialnosti.html
  • college.bystrickaya.ru/22-sostoyanie-tendencii-i-problemi-razvitiya-sistemi-obrazovaniya-i-nauchnoj-deyatelnosti-v-respubliki-saha-yakutiya.html
  • urok.bystrickaya.ru/processualno-orientirovannaya-rabota-s-konfliktami-glubinnaya-demokratiya-otkritih-forumov-arnold-mindell-stranica-4.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sostoyanie-denezhnogo-obrasheniya-redaktor-sostavitel-yu-g-felshtinskij-predislovie-primechaniya-ukazateli-yu-g.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/harakter-yaderno-zbro-yaderna-nch-yaderna-zima-yak-nasldki-yaderno-vjni.html
  • shpora.bystrickaya.ru/zasedanie-soveta-direktorov-oao-gazprom.html
  • writing.bystrickaya.ru/glava-28-naem-zhilogo-pomesheniya-istochnik-is-paragraf-14-09-2010-15-03-16.html
  • student.bystrickaya.ru/20-yanvarya-2012-pyatnica-plan-osnovnih-socialno-znachimih-meropriyatij-municipalnogo-obrazovaniya-gorod-ulyanovsk.html
  • teacher.bystrickaya.ru/g-men-genetics-men-i-i-bojcova-kand-filol-nauk-prof-zav-kaf-inostr-yazikov-vgmu.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/oblast-primeneniya-opredeleniya-pravila.html
  • tests.bystrickaya.ru/metodicheskie-rekomendacii-dlya-samostoyatelnoj-raboti-studentov-po-predmetu-osnovi-logopedii-s-praktikumom-po-zvukoproiznosheniyu.html
  • occupation.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-po-vipolneniyu-samostoyatelnoj-raboti-po-discipline-ekologiya-gorodskoj-sredi.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/42-metodologicheskie-predposilki-fizicheskoj-kulturi-vajner-e-n-valeologiya-uchebnik-dlya-vuzov-2001.html
  • diploma.bystrickaya.ru/zadaniya-proshlih-let-po-predmetam-po-kotorim-provodilas-olimpiada-kadri-xxi-veka.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tema-8-kultura-i-iskusstvo-mesopotamii-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-istorii-drevnego-mira-dlya-dnevnogo-otdeleniya.html
  • predmet.bystrickaya.ru/rukovodstvo-uchastnika-vistavki.html
  • credit.bystrickaya.ru/podrazdel-kontrol-za-sostoyaniem-rudnichnoj-atmosferi-742-rukovodstvo-pileventilyacionnoj-sluzhboj-na-gazovoj-shahte-osushestvlyaetsya-licom-imeyushim-stazh-podzemno-stranica-12.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-4-osnovi-organizacii-i-planirovaniya-proforientacionnoj-raboti-pryazhnikov-n-s-p77-metodi-aktivizacii-professionalnogo.html
  • lesson.bystrickaya.ru/razdel-sedmoj-normi-povedeniya-v-obichayah-krovnoj-mesti-kultura-povedeniya-i-etiket-nogajcev-v-xix-nachale-hh.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/organizacionnaya-osnova-ispolzovaniya-fizicheskoj-kulturi-na-detskom-kurorte-i-obshem-kurorte-chast-10.html
  • assessments.bystrickaya.ru/chto-takoe-sportivnaya-psihologiya-httpwwwipptruindexphpshowpgid64-obshaya-psihologiya.html
  • grade.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-po-napisaniyu-kontrolnih-rabot-po-discipline-dv-koncepcii-sovremennogo-estestvoznaniya.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/kurs-12-semestri-123-itogovaya-forma-kontrolya-ekzamen-23-semestr-smolensk-2009.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.