.RU

Обретенное время - страница 4


писсары «ранбутосскими пассатами»57. Вероятно, в детстве он не расслышал «у» и так это слово запомнил. Итак, он произносил это слово неправильно, но постоянно. Франсуаза, смущенная поначалу, в конце концов стала отвечать ему тем же, сетуя, что нету примерно такого рода приспособлений для женщин. В своем смирении и восхищении перед фигурой дворецкого она никогда не произносила «писсуары», но — с легкой уступкой обычаю — «писсары».

Она теперь не спала, не обедала, только слушала, как дво­рецкий читает сводки, в которых она ничего не понимала, — он в них понимал не больше, но поскольку его патрио­тическая гордость временами пересиливала желание пому­чить Франсуазу, говорил с благодушным смешком, подразумевая немцев: «Дела теперь пошли горячие, сейчас старикан Жоффр виды им сделает…» Франсуаза не очень хорошо понимала, о каких видах идет речь, но чувствова­ла, что эта фраза — выходка любезная и оригинальная, и особа благовоспитанная должна воспринимать ее с улыб­кой, по-городскому, и, пожимая весело плечами, словно говоря: «Вечно он так», останавливала слезы улыб­кой. По край­ней мере, она была счастлива, что ее новый юный мясник, довольно боязливый, несмотря на свою профессию (начи­нал он, тем не менее, на скотобойне), еще не подпадал под призыв. Иначе, чтобы добиться его увольнения, она дошла бы до военного министра.

У дворецкого в мыслях не было, что новости отнюдь не хороши, что сообщение «Мы отбились и нанесли тяже­лый урон врагу» не означает, что мы движемся к Берлину, и он праздновал эти битвы, как новые победы. Меня, однако, пугала скорость, с которой театр этих побед приближается к Парижу, и тем сильней я был удивлен, что дворецкий, узнав из сводки, что бой был недалеко от Лан­са, не выразил обеспокоенности, прочитав в газете на следующий день, что в итоге, к нашей выгоде, военные действия переместились к Жюи-ле-Виконту, в хорошо укрепленный район. Дворецкий прекрасно знал, где находится Жюи-ле-Виконт — не так уж далеко от Комбре. Но читатели газет, как влюбленные, слепы. Никому не нужны факты. Они тешат свой слух сладкими редакторскими речами, как словами любовницы. Терпят поражение и рады, потому что побежденными себя не считают — они считают себя победителями.

Впрочем, в Париже я пробыл недолго и довольно скоро вернулся в клинику. Хотя лечение, в целом, заключалось в изоляции, мне передали, в разное время, письмо от Жиль­берты и письмо от Робера. Жильберта писала мне (при­близительно в сентябре 1914-го года), что вопреки своему желанию оставаться в Париже, чтобы быстрее получать вести от Робера, постоянные налеты «таубов»58 нагнали на нее такого страху, особенно за малень­кую дочку, что на одном из последних поездов она сбежала в Комбре, однако и тот не дошел до пункта на­значения, и в Тансонвиль, «пережив ужасный день», она добиралась на двуколке какого-то крестьянина.

«^ А теперь представьте, что ожидало вашу старую подругу, — писала далее Жильберта. — Я сбежала из Парижа, чтобы укрыться от немецкой авиации, мне казалось, что в Тансонвиле я буду в полной безопасности. Но не прошло и двух дней, и вдруг — вообразите себе такое, — разбив наши войска около Ла-Фера, немцы захватили весь район, к воротам Тансонвиля явился немецкий полк вместе с их штабом, я была вынуждена их разместить, и никакой возможности уехать не осталось — не было больше никаких поездов, вообще ничего».

Действительно ли немецкие штабные были столь благовоспитанны, или письмо Жильберты свидетельствовало о ее заражении духом Германтов, по истокам своим баварцев, находившихся в родстве с древнейшей немецкой аристократией, но она твер­ди­ла о прекрасном поведении офицеров и даже солдат, которые попросили у нее «только позволения сорвать пару незабудок, растущих у пруда», — эту благовоспитанность она противопоставляла разнузданному буйству французских дезертиров, которые прошли через ее имение незадолго до прибытия немецких генералов, громя всё на своем пути. Во всяком случае, если письмо Жильберты в какой-то мере отражало дух Германтов, — другие его детали говорили о еврейском интернационализме, что было, однако, как увидим ниже, вовсе не так, — письмо от Робера, полученное мной примерно месяцем позже, по духу принадлежало скорее Сен-Лу, нежели Германтам; в нем отразилась, помимо прочего, приобретенная им либеральная культура, и в целом оно было мне довольно близко. К несчастью, он ничего не говорил о стратегии, как во времена наших донсьерских бесед, и не сообщал, в какой мере, по его оценкам, война подтвердила или опровергла его теории того времени.

Он только писал, что на протяжении 1914-го года состоялось несколько войн, и уроки каждой из них определяли ведение следующих. Так, в част­но­сти, теория «прорыва» была дополнена новыми положениями, со­гласно которым перед наступлением надлежит полностью разворотить артиллерией занятую противником местность. Но затем пришлось сделать вывод, что напротив, земля, изрытая тысячами воронок, создает неодоли­мое препятствие для продвижения инфантерии и артиллерии. «Даже война, — писал он мне, — не ушла от законов ста­рика Гегеля. Она пребывает в вечном ста­нов­ле­нии».

Это было не совсем то, что мне хотелось бы знать. Но больше всего меня расстраивало, что он не имел права на­зывать в переписке имена генералов. Впрочем, из скупых газетных со­общений я мог для себя уяснить, что руководят войной отнюдь не те военачальники, о которых в Донсьере я постоянно расспрашивал — кто из них принесет наибольшую пользу во время войны. Жеслен де Бургонь, Галифе, Негрие были мертвы. По ушел с военной службы почти в начале войны. О Жоф­фре, Фоше, Кастельно, Петене59 мы никогда не говорили.

«^ Дорогой друг, — писал мне Робер, — я согласен, что та­кие выражения, как “они не пройдут” или “мы их сде­лаем” неприятны, они давно уже набили оскомину, как “пуалю” и прочее; вероятно, эпоса такими словами не напишешь: они ничем не лучше грамматических оши­бок и дурного вкуса; в них есть что-то противоречивое и дурное, и аффектация, и вуль­гар­ная претензия; мы воль­ны презирать их в той же мере, что и людей, которым ка­жется более остроумным говорить “ко­ко”, а не “кокаин”. Но если бы ты их видел — особенно прос­толюдинов, рабо­чих, лавочников, и не подозревающих, ка­кие они герои, — наверное, они так и закончили бы дни дома, об этом не помышляя, — если бы ты видел, как они бегут под пулями, чтобы спасти товарища, выносят раненного командира или, умирая от тяжких ранений, улыба­ются за секунду до смерти, потому что врач им сказал, что траншею у немцев отбили; — уверяю тебя, друг мой, здесь можно лучше понять французов и предс­та­вить те далекие историче­ские эпохи, которые казались нам в школьные годы несколько необычными.

Этот эпос настолько прекрасен, что ты пришел бы к выводу, как и я, что не в словах дело. Роден и Майоль теперь могут создать шедевр из страшной и неузнаваемой материи. Когда я прикоснулся к этому величию, я перестал вкладывать в “пуалю” тот же смысл, что и поначалу, я ничего забавного здесь не вижу, никакой отсылки, — как, например, в слове “шуаны”. И я думаю, что словом “пуалю” уже могут воспользоваться большие поэты, как словами “потоп”, “Христос” или “варвары”, исполненными величия задолго до того, как их употребили Гюго, Виньи и другие.

Я сказал, что здесь лучше всех — люди из народа, ра­бочие; однако здесь все герои. Бедняга Вогубер-младший, сын посла, получил семь ранений, и только восьмое было смертельным; если он возвра­щался из операции невредимым, то словно бы оправдывал­ся, что он жив не по своей вине. Он был прекрасным человеком. Мы с ним крепко сдружились. Несчастным родителям поз­волили приехать на похороны с тем условием, что они не наденут траура и, из-за бомбежки, ограничат прощание пятью минутами. Мать — с этой коровой, кажется, ты знаком, — может быть и страдала, но по ней нельзя было этого заметить. Но бедный отец был в ужасном горе. Я уже стал совершенно бесчувственен, я уже привык видеть, как голову товарища, только что беседовавшего со мной, внезапно разрезает мина, а то и вовсе отрывает от туловища, одна­ко я тоже не смог сдержаться, увидав отчаяние бедного Вогубера — он был совершенно разбит. Генерал напрасно ему повторял, что его сын погиб за Францию смертью ге­роя, — это только удвоило рыдания бедняги, он не мог оторваться от тела сына. Потом — это к тому, что пора привыкнуть к “они не пройдут”, — все эти люди, как мой бедный камердинер, как Вогубер, остановили немцев. Ты, наверное, думаешь, что мы не сильно продвигаемся вперед, но не следует спешить с выводами — в душе армия уже чувствует свою победу. Так умирающий чувствует, что всё кончено. Теперь мы точно знаем, что победим, и это нужно нам для того, чтобы продиктовать справедливый мир; я не хочу сказать, что справедливый только для нас, — подлинно справедливый: справедливый для французов, справедливый для немцев».

Разумеется, умонастроения Робера из-за «нашествия» серьезных изменений не претерпели. Подобно недалеким героям и, на побывке, банальным поэтам, которые, говоря о войне, следуют не уровню событий, ничего в них не изменивших, но правилам своей банальной эстетики, и твердят, как десятком лет ранее, об «окровавленной заре», о «полете трепетном победы» и т. п., — так и Сен-Лу, что был умней и артистичней, остался верен себе, и со вкусом описывал пейзажи, увиденные им при «закреплении» на опушке болотистого леса, словно бы он любовался ими во время охоты на уток. Чтобы я лучше мог представить контраст света и сумрака, когда «расс­вет был исполнен очаро­вания», он припоминал наши любимые картины и не боялся сослаться на страницу Ромена Роллана и даже Ницше — с вольностью фрон­то­вика, который, в отличие от тыловиков, лишен страха перед не­мецким именем, и даже с той долей кокетства в ци­тации врага, которую, например, когда-то обнаружил пол­ковник дю Пати де Клам, выступая свидетелем по делу Золя и мимоходом продекламировав при Пьере Кийаре, яром дрейфусарском поэте, хотя он с ним не был знаком, стихи из символистской драмы последнего — «Девушки с отрезанными ру­ка­ми». Если Сен-Лу писал о мелодии Шумана, то он упоминал лишь ее немецкое назва­ние, и он без обиняков говорил, что на заре, когда он услы­шал на этой опушке птичий щебет, он испытал опьянение, «словно бы ему пела птица из этого возвышенного Sieg­fried», что он надеется послушать оперу после войны60.

Второй раз вернувшись в Париж, на следующий же день я получил еще одно письмо Жильберты — она, веро­ятно, забыла о первом, или, по крайней мере, о том, что она в нем писала, потому что задним числом ее отъезд из Парижа был представлен несколько иным образом.

«^ Наверное, вы и не знаете, дорогой друг, — писала она мне, — что скоро будет два года, как я в Тансонвиле. Я по­явилась здесь одновременно с немцами; все хотели удер­жать меня от поездки. Меня, наверное, сочли за дурочку. “Как, — говорили мне, — вы в безопасности в Париже и вы уезжаете в захваченные районы как раз в тот момент, когда все пытаются оттуда сбежать”. Я не отрицаю, что эти соображения не были лишены ос­но­ваний. Но что поделаешь, одного у меня не отнять — я не трусиха, или, если хотите, к чему-то я глубоко привязана; и когда я узнала, что мой милый Тансонвиль в опасности, я не захо­тела, чтобы наш ста­рик­управляющий в одиночку встал на его защиту. Я поняла, что мое место — там. К тому же, благодаря этому решению я смогла спасти не только замок, тогда как почти все соседние усадьбы, покинутые обезумевшими вла­дельцами, были разрушены, но и драгоцен­ные коллекции, которыми так дорожил мой милый папа».

Одним словом, теперь Жильберта была убеждена, что она уехала в Тан­сонвиль не от немцев и не для того, чтобы укрыться в надежном месте, как она писала мне в 1914-м, но напротив, навстречу им, чтобы защитить от них свое имение. Впрочем, немцы не задерживались в Тансон­виле, но через ее поместье постоянно проходили намного более крупные соединения, нежели те, которые Франсуаза когда-то оплакивала на комбрейской дороге, и Жильберта вела, как она писала, на сей раз от чистого сердца, «фрон­то­вую жизнь». Газеты отзывались о ее поведении с высшими похвалами, стоял вопрос о том, чтобы ее наградить. Конец ее письма был детально точен.

«Вы не представляете, что такое эта война, мой милый друг, и какую важность приобретает какая-нибудь дорога, мост, высота. Сколько я думала о вас, о том, как мы с вами гуляли по всем этим опустошенным ныне краям, о том, сколько очарования, благодаря вам, было в этих прогулках; думала во время жестоких боев за тот холм, ту дорогу, которые вы так любили, где мы так часто гуляли вместе! Вероятно, как и я, вы не подозревали, что темный Руссенвиль и скучный Мезеглиз, откуда нам приносили почту, куда посылали за доктором, когда вы болели, когда-нибудь станут знаменитыми местами. Так вот, мой дорогой друг, теперь они обладают тем же правом на славу, что Аустерлиц или Вальми. Битва за Мезеглиз длилась больше восьми месяцев, немцы потеряли свыше шестисот тысяч человек, они разрушили Мезеглиз, но они его не взяли. Ваша любимая дорожка, которую мы прозвали “тропкой к боярышнику”, на которой, по вашим словам, вы в детстве почувствовали ко мне любовь, когда, поверьте мне, влюблена в вас была и я, — не могу подобрать слов, чтобы сказать, какую важность она приобрела. Бескрайнее пшеничное поле, на которое она выходила, — это та знаменитая отметка 307, которую вы, вероятно, часто встречали в сводках. Французы взорвали мостик через Вивону, который, по вашим словам, не пробуждал в вас живых воспоминаний, немцы навели другие, полтора года они удерживали одну часть Комбре, а французы другую…»61

На следующий день после получения этого письма, то есть за два дня до прогулки в темноте, шума шагов в тянучке воспоминаний, приехал с фронта Сен-Лу; он сра­зу же должен был вернуться, и потому забежал ко мне лишь на минуту; о нем доложили, и уже это привело меня в сильное возбуждение. Франсуаза хотела было от него потребовать, чтобы он помог ей освободить от службы робкого мальчика-мясника, который через год подпадал под призыв. Но она сама передумала, сочтя свои хлопоты тщетными, потому что робкий убийца животных давно уже сменил мясную лавку. И то ли в нашей лавке боялись потерять клиентуру, то ли мясники были чистосердечны, но Франсуазе ответили, что им неизвестно, где он теперь служит, и что вообще хорошим мясником не стать ему никогда. Франсуаза ринулась на поиски. Но Париж велик, мясные лавки бесчисленны, она напрасно обегала многие из них, она так и не нашла робкого и кровавого юношу.

Он вошел в комнату, я сделал несколько шагов навстречу, испытывая ту робость, то сверхъестественное чувст­во, что внушают нам эти отпускники, которые мы пе­ре­живаем, когда вместе с другими гостями нужно принять смер­тельного больно­го, спо­соб­ного еще, тем не менее, вста­вать, одеваться, выходить на прогулку. Казалось (в особенности поначалу, ибо у тех, кто в отличие от меня жил в Париже, выработа­лась привычка, которая отсекает в том, что мы видели много раз, корень глубокого впечатления и мысли, рас­крывающей их под­лин­ное значение), есть что-то жестокое в этих солдатских отпусках. Первое время мы думаем: «Они не захотят вернуться, они дезертируют». И правда, они ведь не просто прибывают из мест, которые представляются нам ирреальными, потому что мы слышали о них только из газет, не будучи в силах вообразить, что кто-то участвует в этих титанических боях и возвращается с обыкновенной контузией плеча; они оказались среди нас на мгновение, придя с по­бережий смерти, и вот-вот туда вернутся; они непостижимы для нас, и нас переполняет нежность, ужас и чув­ство таинства, словно бы это были вызванные медиумом души умерших; мертвецы явились на мгновение, и мы ни о чем не осмели­ваемся их спрашивать; впрочем, самое большее, они нам ответят: «Вы этого представить не сможете». Удивитель­но, но единственное следствие прикосновения к тайне, если оно вообще возможно, — соприкосновения со всеми ус­кольз­нувшими из боев, отпускниками, живыми или мерт­выми, загипнотизирован­ными или вызванными медиумом, — это незна­чимость слов. Я приблизился к Роберу, лоб которого, к тому же, теперь был разрезан шрамом, более величествен­ным и загадочным для меня, чем отпечаток, оставленный на земле ногой великана. Я ни о чем не осмелился его расспрашивать, а он говорил мне только о простых вещах. И еще эта беседа не сильно отличалась от довоенных раз­говоров, как будто люди, вопреки войне, остались прежни­ми; не изменился и тон, изменилась только тема.

Я понял, что в войсках Робер изыскал средство постепен­но забыть, что Морель вел себя с ним не ме­нее дурно, чем с его дядей. Однако он сохранил к нему сильное дружес­кое чувство, и его внезапно охватило жела­ние снова с ним повидаться, хотя бы не сейчас, а потом. Я счел, что проявлю больше так­та по отношению к Жильберте, если не подскажу Роберу, что достаточно по­се­тить г жу Вердюрен, чтобы найти Мореля.

Я робко сказал Роберу, что в Пари­же война почти не чувст­вуется. Но он ответил, что даже здесь она иногда «просто потрясает». Он привел в пример вчерашний налет цеп­пе­ли­нов, и спросил меня, довелось ли мне его видеть, — подобным образом он когда-то расспрашивал о спек­таклях, представлявших большой эстетический интерес. Еще на фронте можно понять, что есть какой-то шик во фразах: «Это прелестно, какая роза, какая бледная зе­лень!» — произнесенных в тот момент, когда тебя может настичь смерть; однако в Париже это было не очень умест­но, по крайней мере, в разговоре о незначи­тельном налете, хотя, при наблюдении с нашего балкона, этот налет обернулся внезапным празднеством в ноч­ной тиши, со взрывами защитных ракет, перекличками горнов, звучавших не для парада и т. п. Я рассказал Сен-Лу, как красивы самолеты, взлетающие ночью. «Наверное, еще прекрасней те, что заходят на посадку, — ответил он. — Соглашусь с тобой, что взлетают они замечательно — как будто это новое созвездие; ведь они повинуются законам столь же точным, как законы движения небесных светил. Тебе это кажется спектаклем, а на самом деле это сбор эскадрилий, они выполняют приказ и выходят на преследование противника. Но разве не более восхитительна та минута, когда они уже полностью слиты с ночным небом, а лишь некоторые из них выс­какивают, ложатся на след врага или возвращаются после сигнала отбоя, когда они входят в “мертвую петлю” и даже звезды покидают свои места? И эти сирены — не правда ли, в них есть что-то вагнерианское? Впрочем, это вполне подходящее приветствие для немцев, словно по случаю прибытия кронпринца и принцесс, занявших места в императорской ложе, мы должны исполнить национальный гимн, Wacht am Rhein62. Уместно поставить вопрос — это взлетают авиаторы или же, скорее, валь­ки­рии?» Похоже, ему доставило удовольствие уподобление авиаторов валькириям, но это он объяснял исключительно музыкальными причинами: «Боже мой, да ведь эта музыка сирен прямо из “Полета Валькирий”! Пришлось дождаться немецких налетов, чтобы послушать Вагнера в Париже».

Впрочем, с определенной точки зрения это сравнение было небезосновательным. С нашего балкона город предс­тал угрюмым, черным и бесформенным чудищем, неж­данно выползшим из бездны ночи к свету и небесам; авиа­торы, один за другим, устремлялись на душераздирающий зов сирен, в то время как медленнее и коварней, тре­вожнее, чувствуя что-то невидимое еще и, может быть, по­чти достигшее своей цели, — неустанно суетились про­жектора, нащупывая врага, охватывая его своими лучами, пока направленные ими самолеты не бросались в травлю, чтобы его уничтожить. И, эскадрилья за эскадрильей, авиаторы улетали из города, перемещенного в небеса, слов­но валькирии. Однако клочки земли, этажи зданий, бы­ли освещены, и я сказал Сен-Лу, что окажись он накануне дома, и он бы мог, наблюдая небесное светопреставление, увидеть на земле (как в «Погребении графа Оргаса» Эль Греко, где оба этих плана параллельны) подлинный водевиль, разыгранный персонажами в ночных рубашках; каждый, по значимости своего имени, заслуживал упоминания в светской хронике какого-нибудь последователя Феррари63, чьи сообщения когда-то так нас забавляли, что для забавы мы их придумывали сами. Подобным образом мы развлекались в тот день, пусть и по «военному» поводу — по случаю налета цеппелинов, но словно бы никакой войны не было: «Среди присутствующих: очаровательная герцогиня де Германт в ночной рубашке, неподражаемый герцог де Германт в розовой пижаме и купальном халате и прочие».

«Я не сомневаюсь, — сказал он мне, — что по коридором каждого крупного отеля носились американские ев­рей­ки в неглиже, прижимая к потрепанным грудям свои жемчужные колье, благодаря которым они рассчитывают выйти замуж за какого-нибудь разорившегося графа. Наверное, отель Риц такими вечерами напомина­ет Дом свободной торговли».

Следует отметить, что если война не способствовала развитию ума Сен-Лу, то этот ум, пройдя эволюцию, в которой на­следственность сыграла не последнюю роль, при­обрел несвойственный ему прежде лоск. Какая даль отделяла теперь любимца шикарных женщин или только пытавшегося казаться им юного блондина — и говору­на, док­тринера, который безостановочно сыпал слова­ми! В другом поколении, на другом ответвлении их рода, подобно актеру, взявшемуся за роль, уже сыгранную Брес­саном или Делоне, он словно бы выступал продолжателем — розовым, белокурым и золотистым, тогда как оригинал был двухцветен: угольно черен и ослепительно бел — г на де Шарлю. Сколько бы он ни спорил с дядей о войне, а Сен-Лу принадлежал к аристократической фракции, для которой Франция была превыше всего, тогда как г н де Шарлю, в сущности, был пораженцем, — тем, кто не видал «творца роли», Робер демонстрировал, чего можно добиться в амплуа резонера. «Кажется, Гинденбург — это открытие», — сказал я ему. «Старое открытие, — метко возразил он, — или будущая революция. Вместо того, чтобы нянчиться с врагом и черногорить Францию, надо не мешать Манжену, разбить Австрию и Германию и европеизировать Турцию». — «Но нам помогут Соединенные Штаты», — ответил я. — «По­ка что я вижу только спектакль разъединенных государств. Почему бы не пойти на бóльшие уступки перед Италией, если нам угрожает дехристианизация Фран­ции?» — «Слышал бы тебя твой дядя де Шарлю! — сказал я. — В сущности, тебя бы не сильно огорчили оскорбления, которыми осыпают папу, и его отчаяние при мыслях о дурных следствиях для трона Франца Иосифа. Говорят, впрочем, что всё это в традициях Талейрана и Венского конг­рес­са». — «Эпоха Венского конгресса истекла, — возразил он мне, — секретной дипломатии пора противопоставить дипломатию конкретную. В сущности, мой дядя — закоснелый монархист, он проглотит и карпов, как г жа де Моле, и скатов, как Артур Мейер, лишь бы карпы и скаты были по-шамборски. Из ненависти к триколору он готов стать под тряпку красного колпака, которую простодушно примет за белый стяг64». Разумеется, всё это было только словесами Сен-Лу, и в помине не обладавшего той подчас глубокой оригинальностью своего дяди. Но Сен-Лу по характеру был столь же очарователен и любезен, сколь барон — подозрителен и ревнив. Робер так и остался обворожительным и розовым, осененным шапкой рыжеватых волос, каким он был еще в Бальбеке. Дядя уступал ему только в приверженности духу Сен-Жерменского предместья, отпечаток которого несут на себе даже те, кто, согласно собственным представлениям, совершенно от него свободен; это способствует уважению к ним творческих людей из неблагородных (чье подлинное цветение наблюдается только рядом с дворянской средой, хотя они платят за это столь несправедливыми революциями), но пе­ре­полняет их дураковатым самодовольством. По этому смешению смирения и гордости, приобретенных причуд ума и врожденной власт­нос­ти, г н де Шарлю и Сен-Лу, разными дорогами, обладая противоположными взглядами, с промежутком в одно поколение, стали умами, зажигавшимися всякой новой идеей, и говорунами, которых ничто не в силах было остановить. Так что несколько заурядный человек мог бы счесть их, сообразно своей предрасположенности, либо ослепительными, либо занудными.

«Ты напоминаешь о наших донсьерских беседах», — сказал я ему. — «Да, это было прекрасное время! Ка­кая пропасть нас от него отделяет. Вернутся ли эти дни —


Суждено ль им встать из бездн, запретных нам,

Как восходят солнца, скрывшись на ночь в струи,

Ликом освеженным вновь светить морям?»65


«Но вспомним не только о том, какие славные то были беседы, — про­должил я. — Я пытался проверить, насколько они были истинны. Эта война перевернула всё, и особенно, как ты уже говорил, само представление о войне; но опровергла ли она твои слова о наполеоновском типе баталий, ко­торый, согласно твоим предсказаниям, можно будет увидеть в войнах бу­дущего?» — «Ни в коей мере! — ответил он. — Наполео­новские сражения повторяются всегда, тем более во время этой войны, в которой Гинденбург стал живым воплощением наполеоновского ду­ха. Быстрые перемещения войск, улов­ки — например, когда он обрушивает удар соединенными силами на одного из своих противников, оставив только незначительное прикрытие перед другим (как Наполеон в 1814-м), либо глубоко продвигает диверсию, вынуждая противника удерживать силы на второстепенном фронте (уловка Гинденбурга у Варшавы, которая обману­ла русских, — они перевели туда все силы и были разбиты на Мазурском Поозерье), его отходные маневры, которые напоминают Аустерлиц, Арколь, Экмюль66, — всё это он унаследовал от Наполеона, и подобные примеры можно приводить бесконечно. Я только добавлю, что если ты, в мое отсутствие, будешь пытаться толковать со­бытия этой войны, не слишком полагайся на частную манеру Гинденбурга; в ней ты не обнаружишь смысла его действий, ключа к тому, что он готов сделать. Генерал похож на писателя, сочиняющего пьесу или книгу, сюжет которой, неожиданным прорывом в одном месте, тупиком в другом, вынуждает его полностью отклонить первоначаль­ный замысел. Так как диверсия должна проводиться толь­ко в пункте, представляющем самостоятельное значение, представь, что диверсия удалась вопреки ожиданиям, тогда как основная операция зах­леб­ну­лась, — в этом случае диверсия станет операцией первосте­пенной важности. Я полагаю, что Гинденбург, как в свое время Наполеон, попытается разделить двух противников — англичан и нас»67.


Вспоминая об этой встрече с Сен-Лу, я бродил по городу и, изрядно покружив, едва не вышел к мосту Инвалидов. Огней тогда, из-за гота, почти не зажигали; но засветили их рановато: потому что время (как батареи, которые топят, а затем отключают к определенной дате) «перевели» рань­ше срока, когда еще очень быстро наступала ночь, и «пе­ре­ве­ли» уже на всё теплое время года; — и в озаренном ночными огнями городском небе, не знакомом с нашими летними и зимними распоряд­ками, не соблаговолившем уведомиться, что теперь в поло­вине девятого уже девять тридцать, в его светлой голу­бизне, еще догорал день68. Над городскими районами, где возвышаются башни Трокадеро, небеса, как огромное бирюзовое море, оставляли за собой после отлива небольшие облака: цельную линию легких и темных скал — а может быть простенькие рыбачьи сети, тянущиеся друг за другом. Море, би­рюзовое в эти минуты, уносящее за собой людей, и не подозревающих о том, вовлеченных в необъятное враще­ние земли, на которой у них хватает безумия для своих революций и бессмысленных войн, вроде той, что затопила Францию кровью в эти дни. Впрочем, пока смотришь на ленивые небеса — слишком прекрасные, не соизво­лившие изме­нить расписание, голубоватыми тонами вяло продлившие поверх освещенного города долгий день, — начинает кружиться голова, и перед нами уже не необъ­ятное море, но восходящая последовательность голубых ледников. И башни Трокадеро, из мнимой близости ступе­ням бирюзы, уносятся в дальнюю даль: так только издали кажется, что две башенки швейцарского городка прижались к горным отрогам.

Я повернул назад, но когда я прошел мост Инвалидов, на город упала ночь и почти все огни погасли; то и дело натыкаясь на мусорные баки, сбившись с пути, машинально следуя лабиринту черных улиц, не подозревая того и сам, я оказался на бульварах. На бульварах впечатление Востока, уже испытанное мной, настигло меня с новой силой; но стоило вспомнить о Париже эпохи Директории, и это уподобление сменилось мыслями о Париже 1815-го. Как в 1815-м, по городу вышагивали пестрые униформы союзных войск: африканцы в красных шароварах, индусы в белых тюрбанах — и этого было достаточно, чтобы вместо Парижа, по которому я гулял, я смог вообразить себе некий чудесный и экзотичный восточный город — детально точный в том, что касается костюмов и цвета лиц, и произвольно химерический, если судить по окружающей обстановке; — так из города, в котором он жил, Карпаччо69 создавал то Иерусалим, то Константинополь, собрав в нем толпу, причудливая и пестрота которой была не менее колоритной, чем у этих гуляк в Париже.

Вдруг я увидел, как позади двух зуавов, казалось, не обращавших на него малейшего внимания, плетется крупный грузный человек в фетровой шляпе и длинном плаще; я нерешительно подбирал к его лиловатому лицу имя какого-нибудь художника или актера, равно известного бесс­четными содомитскими похождениями. Во всяком случае, у меня не вызывал сомнения тот факт, что с этим господином я не знаком; я был немало удивлен, когда наши взгляды встретились, что он смущенно, но решительно остановился и направился ко мне — словно бы желая показать, что я вовсе не застиг его врасплох за тайным занятием. На секунду я задумался, кто меня приветствует: это был г н де Шарлю. Можно сказать, что эволюция его болезни — или революция его порока — дошла до той крайней стадии, на которой первичный слабый характер его личности, древние ее качества, был полностью пе­рек­рыт поперечным шествием порока или наследственного заболевания, издавна его сопровождавшего. Г н де Шарлю так далеко ушел по этому пути от своей сути — вернее, теперь он был так полно скрыт маской человека, которым он стал, принадлежавшей не только ему, но также множеству прочих инвертитов70, — что в первую минуту, когда он плелся за этими зуавами, на бульваре, за одного из них я барона и принял; вовсе не за г на де Шарлю, знатного сеньора, высокоумную творческую личность: за человека, у которого из всех общих с бароном черт осталось только присущее им всем выражение, которое теперь, пока не вгля­дишься, закрывало собой всё.

Итак, отправившись к г же Вердюрен, я встретил г на де Шарлю. Разумеется, теперь у нее барона было не застать — их ссора только усугубилась, и даже ны­нешние обстоятельства г жа Вердюрен использовала для того, чтобы его дискредитировать. Она давно уже говорила, что он человек банальный и конченый, что и от него, и от всех этих его так называемых дерзостей несет старьем, как от самых напыщенных ничтожеств, а теперь брезгливо подводила черту под этим осуждением, описывая «все его изыски» одним словом: он, по ее мнению, был «до­во­ен­ным». Как говорили в клан­чике, война образовала пропасть между ним и настоящим, которая отбросила его в самое мертвое прошлое.

Впрочем, она утверждала также, в расчете на менее ос­ве­домленный политический бомонд, что де Шарлю был «ли­пой» и «периферией» не только в плане интеллектуальной ценности, но также светс­кого положе­ния. «Он ни с кем не видится, его никто не принимает», — повторяла она г же Бонтан, убедить которую было легко. Но в этих словах была доля истины. Положение г на де Шар­лю пошатнулось. Свет всё меньше интересовал его; рас­со­рив­шись, из-за капризного своего характера, с боль­шей частью лиц, представлявших цвет общества, и, от осознания своей со­ци­аль­ной значимости, гнушаясь примириться с ними, он жил в относительной изоляции, которая, в отличие от изоляции покойной г жи де Вильпаризи, не являлась остракизмом аристократии «из-за каких-то старых дел», однако в глазах публики вы­глядела еще хуже по двум причинам. Дурная репутация барона, известная теперь повсеместно, внушала неосведомлен­ной публике мысль, что никто не встре­чается с ним как раз поэтому, хотя общение он пресекал по собственному почину. Страх перед его желчностью казался результатом презрения со стороны людей, на которых эта желчь изли­валась. Помимо того, у г жи де Вильпаризи была сильная опора: семья. Г н де Шарлю множил с семьей раздоры. Впрочем, родственники казались ему — осо­бенно сторона старого Предместья, Курвуазье — бе­зын­тересными. Он не подозревал, хотя в отличие от тех же Кур­вуазье неплохо разбирался в искусстве, что для какого-нибудь Бергота, к примеру, барон был интересен прежде всего своим родством со старым Пред­мес­тьем, спо­соб­нос­тью описывать квазипровинциальную жизнь его кузин с улицы Де Ла Шез в Пале-Бурбон и на улице Гарансьер.

Затем г жа Вердюрен стала на точку зрения не столько трансцендентную, сколько практическую, и выразила сомнение в том, что де Шарлю француз. «Какая точно у него национальность, не австриец ли он?» — спросила она простодушно. «Ни в коей мере», — ответила графиня Моле, которая в первую очередь повиновалась здравому смыслу, а не злопамятству71. «Ну нет же, он пруссак, — возразила Патронесса. — Говорю вам, я помню прекрасно: он много раз нам рассказывал, что он наследственный член прусской дворянской палаты и

nashi-chempioni-strani-no-ne-s-rodinoj-tema-vse-novosti-monitoring-i-analiz-smi-v-gorode-kirov-data-10-04-2011.html
nashi-dostizheniya-sentyabr-dekabr-2010-goda-visshij-kollegialnij-organ-upravleniya-mou-sosh-10.html
nashi-krilatie-polzovateli.html
nashi-partneri-i-druzya-operatori-turisticheskih-uslug.html
nashi-pervie-tyutorskie-probi.html
nashi-prazdniki-i-simvoli-nashi-prazdniki-stranica-3.html
  • testyi.bystrickaya.ru/7-chto-takoe-harakteristika-kontrolnaya-rabota-vipolnyaetsya-v-tetradi-gde-ukazivaetsya-variant-kontrolnoj-raboti.html
  • bystrickaya.ru/vesllya-v-duhovnj-kultur-ukranskogo-narodu-chast-3.html
  • occupation.bystrickaya.ru/mintrans-rossii-stranica-3.html
  • grade.bystrickaya.ru/nikakih-krizisov-bit-ne-mozhet-radio-16-mayak-novosti-26-12-2005-garin-petr-15-00-16.html
  • znanie.bystrickaya.ru/6751ya73k-82-bibliotekadokumentidlya-studentov.html
  • thescience.bystrickaya.ru/kalendarnij-plan-lekcij-i-seminarskih-zanyatij-po-ton-fakultet-gumanitarnih-i-socialnih-disciplin-1-kurs-2-oj-semestr.html
  • report.bystrickaya.ru/kalendarno-tematicheskoe-planirovanie-urokov-russkoj-literaturi-5-klass-stranica-3.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/24-voprosi-proizvodstva-neotlozhnih-sledstvennih-dejstvij-referat-klyuchevie-slova.html
  • assessments.bystrickaya.ru/ekspertnie-metodi-v-marketinge-uchebnoe-posobie-moskva-2010-soderzhanie-issledovaniya-i-ih-rol-v-nauchnoj-i-prakticheskoj.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-15-vizivanie-rvoti-kotoroe-vhodit-v-chislo-pyati-naznachenij-r-e-pubaev-chzhud-shi-klassicheskij-istochnik.html
  • lesson.bystrickaya.ru/ot-tela-k-soznaniyu-sandomirskij-m-e-zashita-ot-stressa-fiziologicheski-orientirovannij-podhod-k-resheniyu-psihologicheskih.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/podriv-idei-bratstva-narodov-sergej-georgievich-kara-murza.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/pravitelstvo-rostovskoj-oblasti-postanovlenie-stranica-6.html
  • literature.bystrickaya.ru/e-n-mastenica-kulturnoe-nasledie-i-muzej-problema-vzaimodeterminacii.html
  • report.bystrickaya.ru/ii-detalnoe-obosnovanie-viyavlennih-problem-regionalnij-plan-dejstvij-po-ohrane-okruzhayushej-sredi-zagryaznenie-vozduha.html
  • crib.bystrickaya.ru/istina-vera-zhestokost-v-dvuh-knigah.html
  • report.bystrickaya.ru/iv-struktura-yazikovogo-mishleniya-mozhet-bit-otrazhena-v-ponyatiyah-soderzhanie-i-forma.html
  • doklad.bystrickaya.ru/urok-literaturi-tema-katerina-luch-sveta-v-tyomnom-carstve-ili-silnaya-zhenshina-v-mire-nesostoyatelnih-muzhchin.html
  • holiday.bystrickaya.ru/na-pera-rishara-nadeli-ushanku-i-valenki-tv-13-pervij-kanal-novosti-17-10-2005-kriskevich-vyacheslav-12-00-13.html
  • klass.bystrickaya.ru/54-rabota-so-zvukom-v-biznes-prilozheniyah-uchebnoe-posobie-dlya-specialnosti-prikladnaya-informatika-351400-moskva-2011.html
  • school.bystrickaya.ru/lion-fejhtvanger-evrej-zyuss.html
  • control.bystrickaya.ru/ensk-ru-v-sootvetstvii-s-prikazom-departamenta-smolenskoj-oblasti-po-kulture-n-17-ot-11-02-2008-predusmatrivaet-osushestvit-zakupku-knig-v-kolichestve-964-ek-stranica-2.html
  • letter.bystrickaya.ru/obrazovanie-i-mirovie-obrazovatelnie-tendencii-kurs-lekcij-3-e-izdanie-stereotipnoe-minsk-2006-udk-159-9076-637-01.html
  • lesson.bystrickaya.ru/slovar-latinskih-virazhenij.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/bezlyudnoe-proizvodstvo-chast-4.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razdel-vi-voprosi-izucheniya-obucheniya-i-vospitaniya-detej-s-intellektualnoj-nedostatochnostyu.html
  • studies.bystrickaya.ru/istoriya-pechatnih-sredstv-massovoj-informacii-rossii.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/informacionnie-vojni-v-politicheskoj-zhizni-na-primere-mass-media-rossii-i-ssha.html
  • assessments.bystrickaya.ru/chto-nuzhno-sdelat-dlya-povisheniya-standartov-zhizni-naseleniya-russkaya-doktrina-novoe-oruzhie-soznaniya.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-uchebnoj-disciplini-metrologiya-standartizaciya-i-sertifikaciya-dlya-specialnosti.html
  • thesis.bystrickaya.ru/pravila-uchastiya-v-konkurse-perfect-nails-obshie-pravila-sorevnovanij-nogtevaya-sekciya.html
  • testyi.bystrickaya.ru/analiz-raboti-ddt-za-2008-2009-uchebnij-god-stranica-10.html
  • teacher.bystrickaya.ru/g-podacha-zayavok-na-uchastie-v-aukcione-statya-uchastniki-razmesheniya-zakaza-5-statya-odna-zayavka-ot-kazhdogo-uchastnika-5.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zakon-1nikogda-ne-zatmevaj-gospodina-robert-grin-48-zakonov-vlasti.html
  • control.bystrickaya.ru/doklad-kostogriza-ivana-ivanovicha-stranica-4.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.